Юрий Цуркану:
«Для меня очень важно
быть соавтором»

Как сказала одна умная женщина, Цуркану – режиссер, который может достучаться до самого черствого сердца. Он это делает очень бережно. Вы даже не поймете, в какой момент все произошло, но вдруг стало легче дышать.  

Мы вели интересный умный диалог с Юрием Михайловичем. Я готова подписаться под каждым его точным словом, кроме фразы «я не актуален».  

Сегодня в гостях у АВАНСЦЕНЫ самый актуальный режиссер Юрий Цуркану.  

 

 

Я знаю, что вы ушли из театра «Русская антреприза». Воевали? 

 

Нет, не воевал…. Это не соотносится  с желанием быть благодарным этому пространству. И в постановке вопроса некоторое общее заблуждение: я не служил в штате театра. Я, за редким эпизодом, оставался «приглашенным» режиссером, хотя, соглашусь, 12 выпущенных спектаклей и добрая опека в житейских проблемах создавали почву для подобных домыслов. Отсюда не очень верно употребление понятия «ушел». Просто возникли некоторые противоречия между тем, что я могу и тем, что не могу. Я всегда говорил и говорю: все спектакли, которые я сделал, сделаны в соавторстве с театром. Это не моя уникальная, неповторимая работа. Возникала  пьеса, чаще всего в воображении Рудольфа Давидовича (Р.Д. Фурманов – художественный руководитель театра «Русская антреприза им. А. Миронова», прим. авт.), я получал текст, получал артистов, и в соавторстве рождалось или не рождалось  чудо. 

Замечательный период. Спасибо, что он был. Спасибо Владу Фурману, он удивительный, он меня  буквально «вытащил» из Петрозаводска. 

 

Вы вместе учились?  

 

Да, мы с ним учились на одном курсе. Редкий поступок по нынешним временам, а по тем и вовсе чудо – позвать режиссера в театр. В театр, который  коллекционировал лучших артистов. А для меня аксиома: нет артиста – нет спектакля. Нет замечательных  Карповой, Леоновой, Захаровой, Соколовой и Пилецкой, Каталымовой – нет ничего! Поэтому я не люблю театр, который в одностороннем порядке забрасывает меня рифмами, цитатами, метафорами вне контекста «живущих на сцене». Артист – главное в театре. Режиссер – это потом. Скорее сначала всё-таки автор, артист, ну а потом уже режиссер. Наша профессия вторична. 

 

Это потрясающе – то, что вы говорите. 

 

Я всего лишь повторяю. Это скрепы товстоноговской школы. Именно по причине этого воспитания я не заангажирован собственным величием, талантом, желанием выкинуть какую-то крамольную смелую штуку и удивить всех. Более того, понимаю прекрасно, что яркая форма – это всегда большое содержание. Если в тебе действительно болит, ты найдешь, как Пикассо, самые смелые и яркие краски. Ты не сможешь другими красками выразить уровень боли. А если боли нет, зачем имитировать? Но Театр сегодня в борьбе за зрителя ищет красочности и яркости, и актуальности. Я вот не актуален, это точно (смеется). 

????????????????????????????????????

 

 

А что такое актуальность и почему вы не актуальны?  

 

 Не уверен, что хочу бороться за зрителя. За человека – это другое. Разоблачение – вот товар, которым нынче торгуют. Тютькина развенчивать бессмысленно, а вот героев  Толстого, Чехова – это кажется остреньким… смелым… новаторским движением, где объектом восхищения становится не содержание и смысл истории, а резвость  покусившегося. А во имя чего?  Никто и не скрывает и никогда не скрывал животного начала в человеке. Уж когда прочли у Достоевского: «Да, воистину… Подлец человек… и подлец тот, кто его так называет». 

 

Какое время суток для Вас самое продуктивное? 

 

Я очень люблю последние пять минут перед репетицией. Безумно люблю. Потому что это такой драйв и кураж, когда рефлекторно всё лишнее отпадает. Чашка кофе и сигареты, и бросаешься в туннель абсолютно свободный, идущий к интересным, занятным открытиям. Это самое плодотворное время. Парадоксально. Ночь и вот эти пять минут до репетиции.  

 

С автором Вы всегда на одной волне или Вам хочется переделок? 

 

Следовать не букве, но духу автора. Спорить можно, но за автора. «Бег» Булгакова. Хлудов стреляется?! Этого не может быть! И дело даже не в судьбе его прототипа генерала Слащева. Процесс его движения в пьесе это путь к выздоровлению. И это заложено в первом варианте пьесы. 

Для меня очень важно быть соавтором. Безумно интересно быть в ладу с ним и с артистом в каком-то общем создаваемом  пространстве. Интересно втягивать артиста в эту игру, потому что театр неживое делает живым. А живое ведь бесконечно разнообразно. Ложь конечна. В этом и есть удивительное свойство классики – далекое рядом! Совпадение. Унисон! 

 

А с кем вы сейчас «звучите»? 

 

У меня студенты Герцена (Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена, прим. авт). Мне надо успеть за год сделать с ними три спектакля. Даже говорить об этом – безумие (смеется). «Три сестры» Чехова, «Красавец-мужчина» Островского и Вахтин «Одна абсолютно счастливая деревня». Я не понимаю, как я это сделаю, хотя мы начали уже работу по Чехову. Наверное, вопрос «ожидания жизни» здесь созвучен чеховским героям. Ожидания праздника, осуществления мечты, душевная стойкость, благородство – важные слова. Видите ли, две вещи меня одинаково удивляют: благородство и неблагородство. Больше ничего в этой жизни.  

 

А на что-то еще время остается? 

 

Знаете, время – такая удивительная вещь. Когда я ставил одновременно два спектакля (в театре Ленсовета – «Валентин и Валентина» и в Балтийском доме – «Семья в подарок»), то, конечно, убедился, что время имеет свойство вмещать многое. У меня была разница между премьерами – две недели. Мне необходимо было к Новому году выпустить спектакль с  Татьяной Львовной Пилецкой, поэтому я пустился в эту авантюру. Это было любопытно. 

 

Возможно ли одновременно ставить два спектакля? Вы не путали мизансцены? 

 

Не путал. Но возникло ощущение, что я живу на две семьи: надо жить в одной, потом сообразить, что нельзя говорить в другой, не забыть имена детей. Слава Богу, это доставляло удовольствие. Поэтому все возможно! 

 

Сидя в зрительном зале, я понимаю, какая часть тела болит у режиссёра. А в ваших спектаклях нет физиологии, спасибо вам за это. С другой стороны, нет и призыва: «Смотрите, это мое режиссерское «безумное я»… Вы за режиссерский или за актерский театр? Или за созвучие? 

 

Не стоит выбирать, ведь театр – искусство коллективное. Потому так важно соединить художника, артиста, а затем и зрителя. Зритель тоже творец. Самое замечательное свойство театра – создавать такие условия, чтобы зритель творил, был соучастником. Это и есть то, на чем стоит театр. Может, мы даже знаем финал, но мы вместе проживаем эту секунду.  

 

Получается, в театре важнее всего актер? 

 

Вот Вам пример: спектакль Жолдака «Мадам Бовари» в «Антрепризе». Я увидел актрису Елену Калинину и смотрел на нее с восторгом. Я понимаю, что без нее нет Жолдака. Он в лице этой актрисы, подвижной, как ртуть, нашёл и выразил себя. Именно в ее способности внутреннего зрения, движения, колоссальной энергии. Нет артиста – нет Жолдака. Даже в историю культуры режиссёры вошли через артистов и остались в истории благодаря им. За редким исключением. Как ни парадоксально, я через Калинину открыл Жолдака. Я не поклонник такого агрессивного, иногда излишне эпатажного, крайнего, но я понимаю, что я слышу ЕГО крик через актрису. Уровень боли требовал этой актрисы, требовал этих красок. Поэтому я на стороне артиста, который каждый день защищает наше право на зрителя 

 

А картины вы начали писать сейчас? 

 

Это баловство, когда есть время вздохнуть. «Землю попашем…, попишем стишки». Я не придумываю сюжеты, они рождаются здесь и сейчас. Знаете, все картины пишутся от небосвода. Очень важно – откуда свет?  От света все зависит. Знаете, картину ведь можно написать двумя-тремя красками, остальное – оттенки. И тебе совсем не нужно обилие палитры.  

 

Какой жанр самый сложный для актера? 

 

В трагедии особенно сложно быть живым. Трагедия открывается через простые человеческие движения. Самые страшные вещи происходят незаметно. Не шумно. Сочетание – много внутри и мало снаружи – это великое сочетание. А когда внутри пусто, а сверху громко, ничего не получится. Искусство – когда артист притягивает, а не атакует. Ведь именно в мелочах, в движениях ресниц мы обычно понимаем, что что-то происходит.  

Будучи студентом, смотрел «Мещан» в БДТ. Сидел на галерке, далеко от артистов, но меня не покидало ощущение, что я вижу движение брови и выражение глаз. Хотя это невозможно. А через много лет смотрел другой спектакль: большое полотно, много артистов. Я сижу близко, а у меня ощущение, что я на стадионе. Тогда, на «Мещанах», я своим воображением придумал себе это движение брови, потому что это было верно. Вот цена живого артиста на сцене, живого органического процесса, когда я приближаюсь к артисту, присваиваю его, когда я вместе с ним проживаю.  

Я часто прислушиваюсь к тому, что говорят монтировщики. И если они начинают цитировать спектакль, значит это сделано неплохо, потому что ключевые фразы начинают сами звучать таким движением, знаете ли, самостоятельным. Это любопытно. 

 

Кто такой гармоничный человек? 

 

Я считаю, что гармоничный человек – это тот, который может жить прошлым, настоящим и будущим одновременно. Любой крен или уход – это анормально, негармонично. Вот это, наверное, и есть счастливый человек! Человек, который может помнить о прошлом, жить настоящим и думать о будущем. В этом соединении и есть, наверное, счастье.  

 

Чего не должно быть в театре ни при каких обстоятельствах?  

 

Агрессии. Единственное чувство, которое никогда нельзя играть. Крайне несценична ненависть. Она разрушительна. Их не должно быть в театре, потому что они односторонние и не предполагают диалога. А коль не предполагают, зачем сюда звать еще кого-то, это нечестно. 

 

А сейчас, после периода бойкота и встряски одновременно (карантина), когда все были закрыты и никто ничего не делал (или делал подпольно), что-то изменится в театре вообще, глобально?                        

 

Нет. У человека есть свойство жить, а не умирать. Природа человеческая не меняется. Потрясло-потрясло, отряхнулись и дальше пошли. Понятно, что родятся новые сюжеты, акценты… но, а что нового открылось для нас? То, что мы гости на этой планете? Что восторженно воздвигая границы между людьми, мы тешим свою гордыню? Что хотелось бы увидеть восторг перед жизнью человека и возвращения к смыслам? Я преклоняю голову перед врачами. Я понимаю, что это испытание – оно сложное,  не предполагающее выбора. Об этом надо говорить, об этом надо помнить.  

Мы постигаем человека в период испытаний…  

 

У Вас были великие учителя? 

 

Я даже не шучу, когда говорю: «Несчастные мы ученики». Ведь задача каждого ученика в какой-то момент стать лучше, чем учитель. Да как до них дотянуться? Есть это ощущение, что каждый следующий – по пояс. Я по себе сужу. Вспомним Константина Сергеевича (Станиславского, прим. авт.). С одной стороны, он выступал в цирке, изучал восточные единоборства, экспериментировал и даже пел…! С другой стороны, он человек, который реформировал театральное искусство, и с третьей – был фантастическим хулиганом! Раздвигал границы своего творчества. Блок мечтал, чтобы его пьеса была поставлена Станиславским! Мейерхольд искренне считал его своим учителем, а Станиславский искренне считал его своим учеником.  

А Георгий Александрович (Товстоногов, прим. авт.). Он приходил к нам уже будучи больным, с трудом поднимался на третий этаж, но когда садился в кресло, закуривал и начинал говорить о профессии…, ты понимал: «Боже мой, какая ясность и сила духа!… и насколько это недостижимо».  Художник не тот, кто выдумывает новые миры, а тот, кто в обыденности находит то, на что никто не обращал внимания. Товстоногов это умел. 

 

 

Театр – дело духовное? 

 

Все, что делается с любовью – добро, без любви – зло. Что-то, что ты делаешь без любви, может, и не выглядит как зло, но это по определению уже зло, потому что оно не одухотворено. Потому что добро – отдавать, а зло – отнимать, забирать. Славу ли, внимание ли. Стяжать. Ну, в этом, собственно, вся философия: когда отдаёшь – получаешь.  

У меня сейчас два курса. Один в Герцена, второй в БИИЯМСе (Балтийский институт иностранных языков и межкультурного сотрудничества, прим. авт.), где я уже поставил два спектакля. Моя студенческая труппа – это те, кого не взяли в другие театральные вузы. Если долго ухаживать за растением, оно, в конце концов, начинает цвести. Но всё-таки чем меньше одаренности, тем больше амбиций.  

 

Что Вы имеете в виду под словом одаренность?  

 

Одаренность, наверное, – это чистота, это отсутствие страхов, это отсутствие внутреннего одергивания, это способность весь свой темперамент вкладывать в то, что ты делаешь. А еще талант – это звонкость. Звонкость человека, отражающего себя; он не подражает, он не имитирует, не заимствует, а позволяет себе быть таким. Правило, к сожалению, одно – если ты слабо одарен, ты начинаешь обрастать шипами, ты начинаешь искать объяснения этому… Это очень опасно для человека, поэтому нельзя брать неодаренных. Иначе приходится вести разговоры с ними, честно и открыто. Но человеку все равно очень трудно сказать себе, что он не имеет права заниматься этой профессией, что он не одарен. У меня, как у педагога, колоссальная ответственность перед этими ребятами. Я считаю самым важным найти для каждого из них «точку успеха», потому что только на успехе может вырасти человек. И полюбить он может только то, что получается, что не получается – полюбить невозможно. Поэтому вот она, точка успеха…, а дальше пусть человек сам себя ориентирует в жизни. 

 

Как привлечь зрителя?  

 

Сегодняшнее время направлено на уничтожение нормы. Мы как бы говорим: «Вот какой я смелый, я ломаю норму». Поэтому отсутствие чего-то неделимого, готовность покуситься на все ради продажи, сделать что-то действительно скандальное – надежный способ привлечь в театр  зрителя. Есть другой вариант: «Баба Шанель», например, которая привела в театр «Русская антреприза» нового зрителя. Тех, кто уже давно перестал ходить в антрепризу, но очень любят актрис, занятых в этом спектакле. И это замечательно.  

 

Скажите что-нибудь про Фирера! 

 

Он гений. Человек, которому Господь  в темечко шепчет. И ему очень хорошо со мной, как он говорит, потому, что я его не мучаю. И мне очень нравится работать с Володей. Он слышит, он задает что-то такое, что звучит. Он не просто оформляет.  

 

Как вы с ним работаете? 

 

Вот сущность, она есть, а дальше ты должен делать шаги навстречу. Не автор к тебе, а ты к автору. Вот есть артист: понятно, его можно развернуть, но ТЫ должен делать шаги. Оказывается, это и есть творчество – пройти вот эти шаги. Ты встречаешься с чем-то таким, что уже само по себе объект, что уже прочтение… И от этого диалога рождается что-то третье. С Володей именно так. Он шокирует, удивляет, притом, что это все имеет понятный облик, воздух, движение.  

 

 

Беседовала Валерия Полюкова 

Фото из открытых источников 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *