Виктор Новиков
Чем живёт театр

Меня удивило, что ему можно вот так просто позвонить. Набрать номер, указанный на сайте, и услышать в трубке не секретаря, а самого Виктора Абрамовича. Дверь в его кабинет распахнута. Во время интервью то и дело заходили люди, извинялись, что мешают беседе. Было понятно, что его кабинет открыт для всех, а сам он не восседает на троне где-то недосягаемо высоко. Почему-то я вспомнила советские фильмы про хороших начальников. По-правде хороших. Держу в руках необыкновенно красивый буклет, в котором вся история героического театра имени В.Ф. Комиссаржевской, который открылся в октябре 1942 года. Листаю историю Блокадного театра, как его называли ленинградцы. Произношу шёпотом великие театральные имена. Морщихин, Зонне, Стрешнева, Вейсбрем, Кожич, Ольшвангер… Понимаю, как важно сегодняшней Комиссаржевке всё, что написано в этом прекрасном издании. Уверена, что важно. На первой странице обращение художественного руководителя к зрителям: «… Мне бы хотелось, чтобы несмотря ни на что, человек сохранял в себе оптимизм и хорошее настроение. Чтобы не пропало у него желание ходить в театр. Мы одержали победу в Войне, пережили 900 страшных дней Блокады. Наш уникальный народ пережил столько бед и катаклизмов, что осилит всё…» Буклет издан три года назад, а сказано точно про день сегодняшний. Переживём и это. Должны. Обязаны! В гостях у АВАНСЦЕНЫ заслуженный деятель искусств РФ, Лауреат Премии имени Андрея Толубеева, премии «Петрополь»,  художественный руководитель Санкт-Петербургского академического драматического театра им. В.Ф. Комиссаржевской Виктор Новиков. Виктор Абрамович, если бы Вас попросили подвести итоги года, что бы Вы сказали? Я бы не стал подводить их. Это бессмысленное занятие. Мы это время пережили, остались живы, и слава Богу. Сложно, конечно, было. Народ устал от безделья, отвык от регулярной работы, репетиций, спектаклей. Но всё же нам удалось за время карантина выпустить две премьеры – Александр Баргман  поставил «Анну в тропиках» Нило Круза, Леонид Алимов – «Дуэль» Чехова. Я считаю это победой. У Вашего театра есть миссия? Вы знаете, всегда так трудно это сформулировать. Наш театр рождён в Блокаду, и мы ощущаем себя ленинградцами, что бы ни ставили.  А на самом деле всё просто: надо делать спектакли о жизни, о любви, о преданности, о человеческих чувствах и получать удовольствие от того, чем ты занимаешься. Наши спектакли всегда о людях. О ЧЕЛОВЕКЕ. Если тебя не устраивает то, что вокруг тебя происходит, совсем не обязательно перекладывать вину на других, на весь мир, на тех, с кем ты живёшь, с кем работаешь. Надо стараться получать удовольствие. Это правда. И стараться, чтобы в театре было как можно меньше фашизма. Ежегодно творческие институты выпускают 300-400 актёров, большое количество театральных режиссёров, театральных художников. И все хотят работать в театре. А свободных мест нет. Это очень сложная проблема. Поясните, пожалуйста, про фашизм в театре. Что Вы имеете в виду? Фашизм – это унижение человека. Я не позволяю этого ни себе, ни окружающим. Какой бы актёр ни был, я стараюсь не унижать его человеческое достоинство. И не только актёра, это относится к любому работнику театра. Если кто-то провинился, я могу себе позволить написать открытое письмо. И делаю это гласно. Не приемлю стукачества. У нас его нет. Если кто-то хочет что-то сказать, пусть говорит в открытую. Если удаётся спектакль, я очень рад. Не удаётся – я не рад, конечно, но принимаю это. Всем людям свойственно ошибаться. Для Вас театр – это семья? Конечно, театр – это семья, от которой невозможно оторваться. Ты же не можешь сказать человеку «уходи», даже если он уже не может выполнять свои функции и играть. Пусть это будет несколько человек. Мы не можем с ними расстаться, чтобы освободить ставки. Не можем так поступить, ведь они всю свою жизнь посвятили этому театру и оставили глубокий след в его истории, и влияют на жизнь театра до сих пор. Они члены нашей семьи. Появление новых актёров в театре – это тоже очень трудно. Для этого должны сложиться определённые условия. Например, два года назад мы приняли пятерых студентов Сергея Бызгу. Они привыкают, уже что-то играют, и дай Бог, чтоб и дальше работали, мы-то не вечны. Как давно Вы руководите театром? В 1991 году я стал художественным руководителем, – с того момента, когда Рубен Сергеевич (Агамирзян) ушёл из жизни. Ему было 69 лет, и он тогда мне казался глубоким стариком. Теперь я понимаю, что ощущение  старости  не зависит от количества прожитых лет… Я сам никогда не ставил спектаклей. Я старался создавать условия для  творчества, искал материал и режиссёров. Находил лучших. Таких, например, как Владимир Воробьев или Владислав Пази. Вениамин Смехов у нас ставил. Не могу сказать, что это был удачный спектакль, но сама встреча со Смеховым была очень дорога моему сердцу. И актёрам повезло, они работали с одним из создателей Театра на Таганке. Я пригласил на постановку Мишу Казакова. Он репетировал долго, а потом часами читал стихи Бродского, Пушкина, Баратынского. А актёры не понимали, какое счастье им привалило: как это здорово, что они могут его слушать. У нас ставил Юлий Панич. Андрей Петров написал музыку, Эдуард Кочергин сделал декорации, и получился замечательный спектакль по пьесе Григория Горина, моего близкого друга. Большим счастьем для нашего театра стала встреча и сотрудничество с Александром Морфовым. Я увидел  его  спектакль на Охридском фестивале в Македонии и пригласил к нам в театр. Он, безусловно, выдающийся режиссёр. Сегодня в афише есть его спектакли «Дон Жуан», «Буря», «Мыльные ангелы». Григорий Дитятковский сделал спектакль по Жванецкому – один из лучших своих спектаклей. Автор видел его и высоко оценил. Огромную роль в жизни театра сыграл Саша Баргман, который несколько лет был главным режиссёром. Сегодня это Леонид Алимов, который уже завоёвывает театр, ставя классические спектакли «Доктор Живаго», «Матрёнин двор», «Дуэль». Меняются режиссёры, а труппа остается прежней. Виктор Абрамович, Вы часто употребляете в разговоре слова «дружба», «верность», «любовь». На этом построен Ваш театр? В моей жизни эти понятия определяют всё. И семья, и друзья, и театр держится на человеческих отношениях. Другого не представляю себе. И фашизма в театре не представляю. Если актёр уйдет из театра, а потом захочет вернуться, Вы его возьмёте? Все достаточно свободны. Режиссёр свободен в выборе актёров. Актёр тоже свободен и может сказать: «Я с этим режиссёром не буду работать». Но если режиссёр, с которым он отказывается сотрудничать, работает в театре, это уже сложнее. Я разрешаю актёрам сниматься в кино, разрешаю играть в других театрах. Чтобы не было накладок, мы составляем репертуар за три месяца. И когда актёр подписывает этот репертуар, он обязан все эти спектакли отработать. Если человек уходит по причине, что ему не нравится эстетика или политика театра, тогда зачем я буду брать его обратно. Желающих на его место огромное количество. Если уходит выдающийся актёр, стараемся как-то договориться, конечно. Это всё с одной стороны очень сложно, с другой очень просто. Он, допустим, играет в других театрах, он свободный человек. Но там он никто, а здесь он может взять бюллетень, он чувствует, что кто-то за него отвечает, чувствует тыл. Поэтому, если это твой дом, твоя семья, как же ты с семьей обходишься.  Я очень не люблю, когда уходят. Но это не так часто бывает. Это для Вас предательство? Нет. Тут предательства нет. Предательство есть по отношению к актёру, если его не занимают в спектаклях, если я его пригласил и не даю работы. А у него одна жизнь. Может он найдёт место, где будет востребован. Как же можно расценивать это как предательство. Вы прислушиваетесь к мнению критиков? Я не очень доверяю огромному количеству современной критики, потому как не вижу объективности в их взглядах и отношениях. Я не верю в их честность, поэтому их мнение меня  мало интересует. Есть несколько человек, с оценками которых я считаюсь и к мнению которых прислушиваюсь. Это не только  критики, это режиссёры, художники, врачи, педагоги, журналисты, зрители, старые друзья… Для меня очень важно как оценивает мою работу в театре мой друг ещё со студенческих времён Лев Додини или Анатолий Смелянский, или Михаил Швыдкой. Мне интересна и важна их точка зрения на любые события. Из ушедших могикан театральной  критики – Сергей Львович Цимбал, Лев Иосифович Гительман, Нина Александровна Рабинянц, Владимир Александрович Сахновский-Панкеев, Евгений Соломонович Калмановский… Беседы с ними всегда были необыкновенно интересны. Я в них нуждался. Увы, это всё в прошлом. Понимаю, что сегодня критикам нет дела до финансовых проблем  театров. Многие  из них, на мой взгляд, не любят театр вообще. Но они могут формировать и сильно искажать отношение к театрам. Я, например, до сих пор не понимаю смысла  проведения в нашем городе Театральной олимпиады. Кто-то ведь решил привезти из-за границы несколько спектаклей спорного качества, потратив на это миллиарды рублей, в то время, как  большинство муниципальных театров с трудом сводит концы с концами? Если у театров нет денег на ремонт, сценическое обновление, прибавку к нищенским актёрским зарплатам, проводить международную олимпиаду недопустимо. Это элементарная показуха и никому не нужное хвастовство. Какая Олимпиада? С кем соревноваться?… Есть ли табу у вас в театре? Ненависть к человеку. Вот этого не будет вообще, пока я живой. Я люблю мат, я хорошо его знаю. Но думаю, что наша сцена не приспособлена для этого. Всё остальное на самом деле можно. Сегодня цензуры нет никакой. И я вовсе не считаю, что это очень хорошо. Теперь многое зависит от тебя самого, от твоего внутреннего цензора. Если будут какие-то спектакли о сексуальных меньшинствах, например, мне самому это не близко, но если речь там будет идти о человеческих взаимоотношениях, о человеке, почему бы и нет. При условии, повторюсь, что это какая-то человеческая история, а не просто ради темы. Как Вам удавалось всегда получать первым самые хорошие пьесы? Опять же дружба? Ну, конечно. Например, все пьесы, которые писал Михаил Шатров, он отдавал мне. Григорий Горин поступал точно так же. Александр  Галин, Семен Злотников, Алла Соколова; как-то так получалось, что их пьесы в первую очередь попадали ко мне. Дружба – великая вещь. Жванецкий прислал мне прекрасное поздравление с 75-летием. Это бесценно, потому что он очень редко кому-либо писал. «…Помни самое главное: я тебя люблю. Ты благороден и целеустремлён! Ты руководишь целым театром! В твоём театре идёт моя пьеса! Самое главное, ты меня не предупреждал. Ты взял и сделал то, о чём я мечтал. Это сделал ты! Ты оказался в десятки раз лучше меня. Я тебе благодарен за то, что на твоей сцене не я говорю свои слова. За то, что ты поднял меня до уровня высокой драматургии неожиданно и очень ярко…» Это было два года назад. Жизнь так коротка. Пока мы жалуемся на неё, она проходит.   Беседовала Мария Симановская Фото из открытых источников    

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *