Всеволод Гаккель
о семье и творчестве

Большинству людей Всеволод Гаккель знаком как виолончелист «классического» состава группы «Аквариум» и создатель легендарного клуба «TaMtAm» – первого независимого клуба в нашей стране, в котором начинали творческий путь многие ставшие известными группы 90-х, – и которого все от мала до велика зовут Севой.

Сегодня у Севы новый проект с причудливым названием «Seva & the Molkenteens».

Мы встретились, чтобы поговорить о проекте, вспомнить, как всё начиналось… Но разговор незаметно ушел в другое русло.

Сева, наверное, не только меня интересует вопрос, что означает название «Seva & the Molkenteens»?

Чтобы было понятно, мне придется рассказать историю своей семьи.

Мой дед по материнской линии Всеволод Рудольфович Молькентин был капитаном Павловского полка. Я назван в его честь. После отступления с армией Деникина он оказался в Париже и больше никогда не видел свою семью. Первое письмо он смог передать через родственников только после смерти Сталина. Живя во Франции, он работал на заводе Renault. Моя мама в 1958 году получила свидетельство о его смерти, в котором было написано, что Vsevolod de Molkentine похоронен на кладбище Пантен в Париже. Это стало нашей семейной реликвией, которая все эти годы хранилась под спудом. И я подумывал, что однажды попробую использовать материнскую фамилию. И когда в недавние годы у меня созрел творческий проект, я решил назвать его «Seva & the Molkenteens», слегка изменив окончание.

 

Кем были Ваши родители?

Моя мама Ксения Всеволодовна, урожденная Молькентин, окончила французское отделение педагогического института в июне 1941 года. Преподавать ей не довелось, её призвали в войска ПВО, и первую зиму блокады она со своей матерью, моей бабушкой, провела в Ленинграде. В этот период она познакомилась с будущим мужем, который предложил ей с бабушкой эвакуироваться в Красноярск, а в 1943 году она вышла за него замуж. Когда после снятия блокады они вернулись в Ленинград, то жили на улице Восстания, в самом конце, в так называемом Доме полярников. Отец, про него чуть позже, получил эту квартиру, будучи участником челюскинской эпопеи. Так как семья была большой (кроме меня ещё два брата, сводная сестра – дочь отца от первого брака, бабушка), то мама не работала, занималась домашним хозяйством.

Мамы не стало в 2001 году – ровно в ночь нового тысячелетия.

Ей было 84 года. А я так и живу в этой квартире.

Бабушка Мария Константиновна Арнольди

 

А бабушка?

Мария Константиновна Арнольди вышла замуж за Всеволода Рудольфовича Молькентина. Познакомились они в поезде из Парижа или в Париж, где она училась. Бабушка в совершенстве знала французский язык, и в последующие годы преподавала.

Её отец, мой дедушка, Константин Павлович Арнольди был помещиком, таким, знаете ли, прогрессивным. В своем поместье «Кучеров Хутор» в Курской губернии он основал первую сельскохозяйственную школу, которая до сих пор существует и носит его имя.

Его отец, мой прадед, Павел Карлович Арнольди служил в полевой конной артиллерии, был генерал-майором и все его братья тоже были военными, один из них – Иван Карлович – даже генералом от артиллерии, сенатором, героем Наполеоновских войн.

В одном из сражений Ивану Карловичу оторвало ногу, но сей факт не вывел его из строя, и он прослужил ещё более 40 лет. Не имея ноги, продолжал ездить верхом, и ему было позволено садиться на лошадь с правой стороны, а не с левой, как было положено уставом. Специально для него изготовили несколько протезов. Сейчас в «Военно-медицинском музее» можно увидеть один из них – деревянный протез в виде «козьей ножки», обшитый кожей чёрного цвета и замшей. Иван Карлович прожил 79 лет и похоронен в Царском селе.

 

Тогда нужно рассказать и про родных по отцовской линии.

Мой отец Яков Яковлевич Гаккель известный учёный, профессор, советский океанограф, руководитель отдела географии Научно-исследовательского института Арктики и Антарктики. Принимал участие в многочисленных высокоширотных экспедициях, в том числе на «Сибирякове» и «Челюскине». Создал первую батиметрическую карту Арктического бассейна, ему принадлежит открытие подводного хребта Ломоносова в Ледовитом океане. Поэтому, наряду с хребтами Ломоносова и Менделеева, один из хребтов назван именем моего отца. Папы не стало, когда мне было 12 лет.

Мой дед по отцовской линии Яков Модестович Гаккель был пионером авиации – сконструировал девять моделей самолётов. А началось всё с того, что он электрифицировал петербургский трамвай, за что получил солидную по тем временам премию от компании Westinghouse, что позволило ему на собственные деньги конструировать аэропланы. И хотя он сам делал попытки взлететь, его аэропланы испытывали известные лётчики Глеб Алехнович и Василий Булгаков. В 1911 году его аэроплан Гаккель – VII получил серебряную медаль «Императорского Русского технического общества», а в 1912-м на «Международной выставке воздухоплавания и автомобилизма» в Москве «Императорским обществом воздухоплавания» его аэроплану Гаккель-IX была присуждена большая золотая медаль. Первый зарегистрированный полёт русского аэроплана – беспосадочный перелёт из Гатчины в Петербург и обратно в 1912 году – это был аэроплан системы Гаккеля.

Потом случилась революция, и дед остался без средств к существованию. Вряд ли он был из тех, кто принял новую власть, но почему-то не уехал из страны. Тем инженерам, которые остались в России, Ленин поручил поднимать железную дорогу. И Яков Модестович сконструировал первый отечественный тепловоз. 16 января 1925 года экспериментальный тепловоз впервые дошёл до Москвы, ведя за собой тысячетонный состав. Это было, без преувеличений, историческое достижение мирового уровня. Проект на десять-пятнадцать лет обгонял время.

Сейчас этот тепловоз можно увидеть в «Музее железных дорог» на Балтийском вокзале.

В 1936 году Яков Модестович стал деканом мехфака «Института инженеров железнодорожного транспорта» и профессором кафедры «Подвижные составы». В годы Великой Отечественной дед отказался от эвакуации из блокадного Ленинграда. И, прожив всю блокаду, умер 12 декабря 1945 года.

Мой прадед Модест Вильгельмович Гаккель служил на Дальнем востоке, женившись на якутянке Стефаниде Аксеновой принял православие и стал Модестом Васильевичем. Он строил фортификационные сооружения, маяки и участвовал в постройке телеграфной линии от Иркутска до Владивостока. В память об этом осталась станция Гаккелевка на Транссибирской магистрали. На побережье Тихого океана есть посёлок Гаккелево. В его честь названы мыс Гаккеля и два острова – Большой и Малый Гаккель. В последующие годы прадед был переведен в Петербург и уже в чине генерала стал старшим строителем Кронштадтского порта.

Сева, Вы давно занялись изучением истории своей семьи?

Скажем так, уже в более зрелом возрасте. Моя дочь Екатерина, ей сейчас 21 год, неожиданно для меня тоже проявила интерес к изучению родословной. И я надеюсь, она сохранит всё это для следующего поколения нашей семьи.

 

Ваше детство прошло среди учёных, как получилось, что стали музыкантом?

Я окончил английскую школу и музыкальную школу по классу виолончели. И мне было уготовано либо продолжить династию учёных, либо стать среднестатистическим оркестровым музыкантом.

Но всё пошло «не по резьбе», когда я в 12 лет впервые услышал «The Beatles». И это перевернуло все мои представления о музыке.

Я не стал продолжать музыкальное образование и в возрасте 18 лет ушёл в армию – служил на Кавказе. Вернувшись, нужно было где-то работать или идти учиться. Решив возобновить игру на виолончели, я стал заниматься со своим старым педагогом в музыкальной школе. Дважды пытался поступать в училище имени Римского-Корсакова, но обе попытки оказались тщетными. В это время и произошло пересечение с группой «Аквариум». Группа как раз пребывала в стадии формирования состава и, как гласит легенда, в ожидании меня. То есть нужен был какой-то элемент, который бы сложил это все воедино. С моим появлением группа приобрела уже законченные очертания, в которых она продержалась при моем участии без малого 15 лет.

 

Почему ушли из Аквариума?

Никогда не думал, что я буду первым, кто уйдет из этой группы.

Впервые это случилось в 1984 году, я как-то совершенно явно, на физическом уровне, ощутил, что произошёл обрыв каких-то внутренних связей, которые удерживали всех нас вместе. Когда живой организм утрачивает этот элемент жизни, ради чего люди однажды оказались вместе, то, по моим канонам, это не стоит продолжать. Группа очень чуткий организм, и игра в группе совершенно непередаваемое ощущение. Когда ты не просто становишься носителем имени, а живешь как бы коллективным сознанием; когда песни, которые рождаются в процессе совместного творчества, обретают форуму, и ты приобретаешь совместный опыт, и наконец, когда формируется язык общения, свойственный именно этому кругу людей.

Испытание славой как прошло?

Хотя ко времени моего ухода группа достигла уровня стадионов, испытание славой я не вкусил, чтобы прямо вот так. Мы достигли определенного успеха, что даёт некоторый иррациональный опыт, который люди не приобретают в обыденной жизни. И потом начинаются испытания на прочность. И однажды ты вдруг замечаешь, что люди стали пренебрегать друг другом и тем, что их связывает. Это очень болезненный процесс. Конечно же, его можно преодолеть, пережить, и потом можно отнестись к тому, что ты делаешь, как к работе. То есть элементарно, тебе уже не нужно бороться за существование – искать работу, работать сторожами, кочегарами… Ты добился того, что, занимаясь любимым делом, ты за него получаешь вознаграждение. Но в моем случае это не сработало. Я ощутил потребность двинуться в какую-то другую сторону. Я категорически изменил свой образ жизни. То есть я отказался от так называемого пресловутого рок-н-ролльного образа жизни, который я знаю достаточно неплохо изнутри и который хорошо виден снаружи.

 

Как отнесся к Вашему решению БГ?

Понятно, что я каким-то образом все-таки подставил подножку Бобу, потому что мы были очень близкими друзьями, и он в значительной степени опирался на меня. Основной состав группы это был Боб, Дюша Романов, Миша Файнштейн и я. Мне сейчас трудно говорить за всех остальных, поскольку Дюши и Михаила уже нет в живых. Но, пожалуй, наша дружба с Бобом была более близкой. Долгие годы я был первой инстанцией. Мы очень много времени проводили вдвоем, пытаясь в каждой из песен, которую он приносил мне, нащупать нечто, что определило бы её форму.

В идеале я должен был уйти в лес, в скит, в пустыню, по классическому сценарию, как уходят люди, которые обретают ту степень свободы, которую я тогда ощутил.

Меня остановило лишь то, что в тот момент времени я жил с матерью, и она полностью зависела от меня. У неё было отслоение сетчатки обоих глаз, и мама почти ослепла.

Мучительный выход на свободу занял несколько лет. Я не одиножды раз возвращался и ощущал, что делаю ошибку. И когда я окончательно ушёл из группы, в силу того, что помимо занятия музыкой, увлекался теннисом, я решил устроиться работать на теннисные корты.

Я был совершенно опьянен свободой и этому занятию, с некоторыми перерывами, посвятил без малого двадцать лет.

 

А выступления, игра на виолончели?

Всё-таки, вроде бы окончательно покинув группу, ещё оставалась пуповина, которая связывала меня с этим организмом. И, конечно же, круг общения был тем же, хотя я пытался выйти и за его пределы. Всё равно получилось, что я оказывался в курсе того, что происходит с этой группой, кто в ней сейчас играет, как и на чём играет. К тому же была «Поп-механика» – безумный оркестр, созданный Сергеем Курёхиным, в который привлекалось огромное количество музыкантов, в том числе музыканты «Аквариума». И продолжая общаться с Курёхиным, я так или иначе во что-то вовлекался и был неизменным участником «Поп-механики».

Но меня тянуло «в лес», как волка.

Теннисный корт стал для меня средой обитания, которая уравновесила все предыдущие периоды моей жизни – для меня перестало иметь значение, что я делаю. Вопрос был только в том – как я это делаю? И в год рождения моей дочери я даже написал книгу, которая называется «Аквариум, как способ ухода за теннисным кортом».

Это название тоже требует расшифровки. Уйдя из «Аквариума» как музыкального коллектива, я из него не вышел. То есть я по-прежнему руководствовался теми принципами, которые сформировались за годы моего участия в группе. Если этот тезис расширить, то, когда мы сложились в группу, не имело существенного значения то, что я играл на самом не характерном для этого жанра инструменте и как я на нём играл. Я постиг невыразимую на вербальном языке тайну, которая не требует раскрытия. И выйдя за пределы группы, я не утратил этого ощущения и руководствовался им, чтобы мне ни приходилось делать.

Сева, в каком году Вы окончательно расстались со сценой?

В 1988 году, выйдя в последний раз на сцену, я ощутил полный обрыв этой пуповины.

Но Вы всё-таки создали клуб «TaMtAm»…

Расставшись с рок-н-ролльным образом жизни, я совершил первое путешествие в Америку и по касательной соприкоснулся с музыкальной жизнью Нью-Йорка, потом Лондона.

Вы по приглашению там оказались?

Открылись форточки, открылись все границы, и я поехал по друзьям, которые стали меня всюду приглашать. Ещё в 1987 году Боб подписал контракт с американским лейблом CBS на выпуск альбома, который вышел под названием «Radio Silence», продюсером которого был Дэйв Стюарт из группы «Eurythmics». К тому времени БГ практически распустил группу и со своей семьей переместился в Лондон для работы над вторым альбомом. И безотносительно того, что я покинул группу, он меня пригласил в Лондон просто у них погостить.

Я приехал на три месяца и жил, как я это называю, «у Боба за пазухой». Я мог исследовать этот чрезвычайно притягательный мир: как там всё устроено, какое количество музыкальных клубов. И я стал подумывать о том, что хорошо бы в нашем городе создать клуб по образу и подобию тех, которые я увидел в Нью-Йорке, а чуть позже в Лондоне.

Эта идея стала доминировать и возобладала над здравым смыслом, потому что тот клуб, который я замутил в итоге, просто найдя место, не имея денег, постепенно превратился в Мекку панк-рока.

 

Это какой год был?

Девяносто первый год. Конечно, это совсем не такой клуб, какие я видел на Западе. И хотя на каком-то этапе у нас всё было бесплатно, но нужны были средства к существованию, мы пошли на то, что, не имея лицензии на продажу пива, стали покупать его на заводе «Балтика» и нелегально продавать на концертах. В клуб потянулись люди – по 300-400 человек на каждый концерт. В силу того, что это был музыкальный клуб новой формации с самыми радикальными формами музыки, он притянул самую разношёрстную публику. И помимо того, что мне импонировала значительная часть публики, которая приходила послушать музыку, клуб притянул туда всю «нечисть» – скинхедов, торговцев наркотиками. Наркотиками торговали во всех подъездах вокруг клуба. Дрались в клубе, на улице, дрались везде.

Кто разнимал дерущихся?

Сначала сами разнимали. Иной раз мне перепадало. Клуб находился в четырехэтажном здании, так вот прямо над нами располагалось милицейское общежитие. И мы стали фрахтовать его жителей, чтобы они приходили работать к нам в клуб, причём в форме. Погоны отрезвляют любого наркомана.

Сева, сейчас чем занимаетесь?

Уже восемь лет как я работаю в клубе «А2», это самый большой клуб в городе.

Также наше общение мы начали с того, что у меня появился свой проект «Seva & the Molkenteens», с которым я иной раз выступаю в маленьких клубах. Со мной играет замечательный гитарист Антон Спартаков, которому я чрезвычайно благодарен за то, что он находит время на совместные со мной выступления. Стиль нашей игры я определяю как мелодический склеро-панк.

Рок жив?

Хотя само понятие устарело, и этот пресловутый рок давно заглотил свой собственный хвост, он никогда не умрёт, потому что каждое новое поколение будет в нём что-то откапывать – расширять его границы, находить новые формы. Другое дело, что исчезло откровение, присущее первому поколению, к которому принадлежим мы и те первопроходцы, которые за десять лет до нас были на Западе. Начиная с «Сержанта Пеппера», сформировалась не просто эстетика, а произошло раскрепощение – 1968 год, сбрасывание «оков», ощущение обретения свободы. Конечно, всё это потом профанировалось и появилось много абсурдного, глупого. Тот же самый панк-рок, который я очень люблю, люблю его бунтарский дух. С его появлением на короткое время произошло обновление, очищение от накипи. Но он претерпел все те же фазы загнивания.

Как правило, люди, которые некоторое время назад были бунтарями и нонконформистами, очень быстро привыкают к достатку и из бунтарей превращаются в буржуа. Начинают думать о яхтах, автомобилях… И следующее поколение непременно должно против этого восстать. Любопытно наблюдать за появлением каждой из этих новых волн до тех пор, пока всё не начинает ходить по кругу, и ты теряешь какой бы-то ни было интерес к происходящему, поскольку иной раз за счёт отрицания обновление доводится до абсурда.

 

Планы есть?

Особенных нет, я довольствуюсь тем, что есть. Я давно перестал хотеть чего-либо достичь. Когда я достигал каких-то результатов, вовсе не мечтая об этом, я просто делал это, руководствуясь принципом DIY (от англ. Do It Yourself – «сделай это сам» – принцип «искусство ради искусства»).

То, что я стал писать песни и рискнул с ними выползти в публичное пространство, я расцениваю как курьёз. Конечно же, меня радует сам момент появления песни. Когда она вдруг начинает возникать вроде бы из ничего, и ты никогда не знаешь, в какую сторону она станет разматываться и куда она поведёт за собой.

Для меня это новый опыт. Ну и, конечно, совсем отдельный опыт, когда на твои песни кто-то начинает реагировать.

 

Беседовала Ирина Малёнкина

Фото из архива Севвы Гаккеля

Фото (портрет) Илья Харьковский

Фото (группа) Владимир Филиппов

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *