Валерий Ивченко:
«Погиб корабль, или есть надежда?..»

Давным-давно, будучи трудным подростком, я попала на третий ярус БДТ имени Горького на спектакль «На дне». С той поры минуло больше тридцати лет, но я уверена, не приди я тогда на Фонтанку, 65, повернула бы моя жизнь не в лучшую сторону. Это был год, когда ушел Товстоногов, но еще жили его спектакли. И я видела последних «Мещан», и «На всякого мудреца довольно простоты», и «Смерть Тарелкина», и все то, что держалось, пока были живы те артисты. Помню, как меня потряс спектакль «Цена» Артура Миллера, где играли Владислав Стржельчик, Олег Басилашвили, Валентина Ковель и Валерий Ивченко. Рассказ о человеческой подлости и неумении любить. Об одиночестве брошенного и преданного всеми старика. И что мне, юной и наглой, дался этот спектакль с такой неблизкой темой. А тема-то вечная. И мне, лично мне, со сцены сказали это так честно, что стало так больно. Как же я благодарна им за эту боль. Дорогой Валерий Михайлович, я счастлива, что через тридцать с лишним лет могу сказать Вам спасибо за все Ваше творчество и за ту бесценную «Цену»! На каверзные вопросы АВАНСЦЕНЫ отвечает народный артист России и Украины Валерий Ивченко. Валерий Михайлович, можете сказать, что волнует Вас сегодня? Волнует то, что с нами происходит сейчас. Странное ощущение… если б я умер раньше и не увидел бы всего этого, я бы не знал мира, я бы не знал жизни. Я сейчас вижу апокалипсис, не на шутку, а всерьез. Оказывается, что в этом ужасе и твоя частичка есть. Ты участник, ты хотел этого, ты ждал этого, а потом, когда оно явилось, ты пришел в ужас. И вот это ощущение собственной вины не дает мне покоя. Покаяние — это естественное нормальное состояние человека, который смертен. Я не согласен, я не принимаю то, что происходит сегодня в театральном мире. Последнее время я перестал ходить в театр. А спектакли, которые идут в БДТ, Вы смотрите? Знаете, что такое регулярный театр? Собираемся, делаем спектакль, расходимся. Театр скрипит, а Могучий все равно его поворачивает в эту сторону, сворачивает его в бараний рог. И это в первую очередь трагедия самого Могучего. Сегодня он жертва праздника жизни, праздника, который мне напоминает Титаник: веселящаяся публика, чудеса техники и гибель во льдах Атлантики. Валерий Михайлович, в чем Вы видите проявления апокалипсиса? У театра есть задача, которую он призван решать. Что это за задача? Гоголь сказал: «Театр — это такая кафедра, с которой можно много сказать миру добра». То, что сейчас происходит, это уже третья мировая война? Или она тут где-то бродит неподалеку? Видно, как человечество удивительно слепо. Человека спасать надо, потому что его просто убивают. Как можно у трехлетнего мальчика спрашивать, хочет он быть мальчиком или девочкой. Зачем целовать ботинки неграм? Что это за юродство такое? Что случилось с миром? Это какой-то безумный карнавал призраков. Формируется масса, которой легко задурить голову и которой легко управлять. И еще, честно говоря, я не люблю интеллигенцию. Тех, кто судит все и знает все, и хочет, чтобы все было красиво и еда была вкусной. Если «Авансцена» — это кафедра, если это первый план и крупный план, это здорово. Да, задумано именно так. Валерий Михайлович, Вы оппозиция? Почему-то мне кажется, что слово оппозиция имеет некую продажную суть: она может и так, и эдак. Все равно никуда от этого не денешься. Во что вылился замысел Творца?.. Первородный грех… сорванное яблоко… Сейчас ведь все это продолжается. Так устроен человек. Но я, стоя у черты, благодарен Богу, что он дал мне возможность все это увидеть.
«Смерть Тарелкина»
БДТ Товстоногова и БДТ Могучего. В чем основное отличие? Товстоногов, при всем его деспотизме, был ребенком, влюбленным в артиста. Хотя и в нем была часть той самой интеллигентности, о которой я сказал. Но в то же время какое в нем было мужество. «Три мешка сорной пшеницы» чего стоили! А «Смерть Тарелкина». Он видел, чувствовал и понимал время. За ним стояла великая русская литература. А Могучий… Он очень погрузился в это внешнее. Артисты для него — материал. Он в них не влюблен. Он оказался заложником собственной фамилии. Ему нужен простор, зрелище, масса, трюки, клоунада, а артисты для него материал. Он в них не влюблен. Они исполнители. Однажды маленький мальчик, сын одного из артистов БДТ, подошел к Товстоногову и спросил: «А почему ты тут главный?» И Товстоногов принялся объяснять малышу. А поздно вечером, садясь в свой «мерседес», сказал: «А я ведь так и не сумел ответить ребенку — почему я тут главный». Как-то весной, ближе к лету, Георгий Александрович пригласил меня к себе на дачу и даже нарисовал маршрут от электрички до участка. Увы, я не воспользовался приглашением. Во-первых, потому что оробел, боялся оконфузиться… как в той песне: «небоскребы, небоскребы, а я маленький такой». Во-вторых, потому что был дураком провинциальным. Но главное — тяжело заболел сын. Валерий Михайлович, как Вы попали в БДТ? История совсем непонятная. Почему судьба занесла меня в Петербург… Как актер я сформировался в Харькове. Я всегда тяготел к режиссуре. Однажды мне предложили возглавить Харьковский академический театр имени Шевченко, но для этого я должен был вступить в партию. Вступил, но узнав, что чают меня исполняющим обязанностей главного режиссера, ушел и поступил в Киевский академический театр имени Франко на должность артиста. В 1980 году театр поехал на гастроли в Ленинград. Меня увидел Товстоногов в «Дяде Ване» в роли Астрова и позвал к себе. Я приехал. «Ушел Борисов, — сказал мне Георгий Александрович, — я Вас приглашаю на его место. У Вас есть перспектива занять его положение». Но положение надо заработать. В конце ноября мне дали текст роли «Тарелкина», а 30 декабря состоялась премьера. И как-то уже премьера прошла «Тарелкина», все было плотно, быстро, и вдруг я испугался. Так бывает, когда поднимаешься в гору, а потом вдруг — раз — и посмотришь вниз.
«Цена»
  Быстро ли Вас принял театр? БДТ был сложным. А я был пришлым. Отцы смотрели исподлобья. А потом меня избрали парторгом. Я сказал об этом Товстоногову. «Зачем Вам это надо? Вы хороший артист», — ответил мне шеф. Из партии я вышел, когда понял, что не могу себе объяснить, почему я там. Это были 90-е. Когда Георгий Александрович решил встряхнуть труппу и набрать молодых, он принял шестерых выпускников курса Додина и пригласил Алису Фрейндлих и меня. Я не смог раствориться в театре и остался сам по себе. Он ничего не сказал, но запомнил. А потом часто говорил, что надо бы со мной еще несколько спектаклей сделать. Но уже не получилось. И все же, через какое время Вы стали своим? Я не стал своим. Я остался, как кошка, сам по себе. И Товстоногов мне это позволил, не ломал меня. Я благодарен ему и Ленинграду тогдашнему. Помню, когда только приехал, меня поразило, что все очень быстро ходят. Еще потрясла Нева. Я понял, что такое «Невы державное теченье». А Питер стал своим? Когда я только переехал в Ленинград, жил в общежитии и по окончании спектакля бродил по городу один, то в какой-то момент почувствовал, что это город по мне, это мой город. Он сам по себе. Ночью, когда никого нет, он прекрасен. После Товстоногова пришел Чхеидзе, который старался сохранить тот великий БДТ им. Горького? Как у Вас складывались отношения с новым худруком? Чхеидзе, несмотря на мой дрянной характер, очень хорошо ко мне отнесся. Мне с ним повезло. Георгий Александрович не дал бы мне те роли, которые дал Тимур Нодарович. Однажды он меня поразил: «Валерий Михайлович, я хочу поставить “Бориса Годунова”, но если Вы откажетесь, я не буду делать этот спектакль». Пушкин для меня очень много значит, но, к своему стыду, я ни разу не прочел «Бориса Годунова». Как раз в этот период своей жизни я пришел к вере и поехал на Афон. Афон произвел на меня потрясающее впечатление. Молитва начиналась ночью. Над головой бескрайний купол — звездное небо. Рядом идут молчаливые люди. Такое впечатление, будто мы плывем на большом корабле. Это звездное небо Афона останется со мной на всю жизнь. Неделя пролетела незаметно. Прощаясь, я подошел к отцу Исидору и попросил благословить меня на роль Бориса Годунова. «Опера?» — спросил меня святой отец. «Драма», — ответил я. Отец Исидор задумался и махнул рукой: «Благословляю». Получив благословение, я вернулся домой и впервые прочел пьесу. Все озарилось и открылось. Начались репетиции. Чхеидзе мне позволял свое видение. Тема покаяния Бориса стала для меня ведущей в творчестве и остается таковой по сей день.
«Борис Годунов»
  Почему ушел Чхеидзе? К сожалению, он попал под пресс «отвязного» времени. От него требовали чего-то нового. Все вокруг уже давно показывали половые акты на сцене, а он по-прежнему занимался Театром. А за Театр шла война. Поэтому Чхеидзе надо было просто задавить. Он понимал, что без дыма не обойдется, и ушел. Валерий Михайлович, Вы работаете в спектаклях Андрея Могучего? Да, в «Алисе». Мне очень памятен спектакль Могучего «Школа для дураков», он был изумительным. Я смотрел его в записи и был просто потрясен искренностью и каким-то юношеским порывом, которым был пронизан спектакль. От этого можно было оттолкнуться и пойти к свету… Из того, что сейчас идет в БДТ, я принимаю «Грозу». Там что-то есть. Этот спектакль дает право надеяться, что все еще возможно. Как-то Могучий вызвал меня к себе: — Валерий Михайлович, я хочу поставить «Короля Лира». Как Вы смотрите на это? — Да, конечно, это очень здорово, если мы будем ставить Шекспира, а не Вашу интерпретацию. Интерпретация удивила. Могучий мне объяснил, как видит пьесу. Наши обсуждения длились около года. И, к его чести, он заключил: «Валерий Михайлович, я не знаю, как это ставить». Можно ли из вышесказанного сделать вывод, что Вы против современной режиссуры? Нет, конечно. Я не против режиссеров, я за СЛОВО. Была какая-то конференция, посвященная современной режиссуре. И один из адептов актуального искусства молвил: «Когда я беру с полки Чехова, то для меня это уже не Чехов, это просто материал». Понимаете, полное презрение к слову. Изгнание слова как такового. Это же нечто дьявольское. Ведь первое слово — Бог. Поэтому вытравливать текст из театра — последнее дело. Что будет дальше? Куда уйдет БДТ? Театр — дело духовное. А без Бога духа нет. И начинается открытая борьба света и тьмы. К сожалению, театр утратил воспитательную миссию. А без той самой кафедры не обойдешься. Я помню время, когда в БДТ приводили школьников. Они свистели, шумели, плевались. И как-то пришла такая орава на «Дядю Ваню». Тоже топали и свистели. Прошло пять минут, и все затихли, слушали до конца и долго аплодировали. Это о миссии театра. О том благом, что идет со сцены и воздействует на душу человека. И это воздействие оказалось возможным даже в страшные 90-е, когда дети нюхали клей, когда никто никому не был нужен, когда презрение к народу полное, когда правят бал какие-то колонизаторы. А та настоящая хорошая интеллигенция, она же приходила в театр дышать. Стремилась, как задыхающийся больной к кислороду. Спасалась театром.
«На дне»
  Какие планы? Над чем Вы сейчас работаете? После «Кроткой», после «Годунова», для меня основной мотив — покаяние. Это способ заглянуть в себя и увидеть, что все, что там творится, это и есть ты. Я бываю часто на Валааме. И меня попросили записать аудио Книги Екклесиаста. А перед этим я увлекся поэзией Микеланджело и даже хотел делать моноспектакль. У него есть потрясающие монологи «Живу в грехе, в погибели живу…». Это писал Микеланджело, когда уже сделал Давида, изваял Христа на руках у Богородицы. Однажды он услышал в толпе, как люди обсуждали его «Богородицу» и говорили, что это сделал кто-то, кто делает надгробья. Тогда он взял свои инструменты и ночью высек на груди у Богородицы надпись «Сделал Микеланджело». Это и есть гордыня. Это преступление, которое он позже осознал. Получилось, что главное «Я», а не Богородица. И вот это «Я» всем нам присуще. Когда умер мой сын, я хотел сделать «Тоску» Чехова. Удивительная библейская история. И этот извозчик, который замороженный сидит, и не с кем поговорить, и тоска… там такая тоска, что если бы разрезать эту грудь, то тоска бы залила весь земной шар. И удивительный финал, когда на постоялом дворе все спят, а он не спит, мается, идет проведать лошадь и рассказывает лошади все, что не хотели слушать люди. Это все осталось в виде замыслов. Сейчас я живу Книгой Екклесиаста. «Все суета сует…» Многие считают, что это нечто пессимистическое и безысходное, но я с этим абсолютно не согласен. Еще при Товстоногове Вы пытались проявить себя как режиссер? Пытался. Но Георгий Александрович меня остановил: «Валерий Михайлович, Вы артист. Поэтому Ваши режиссерские амбиции оставьте при себе. Это плохо кончается. Есть примеры». Сейчас Вы и режиссер, и актер? Можно и так сказать. Вот «Кроткую» сделал. Ее, кстати, многие не воспринимают. Особенно молодые девушки. Это история о том, как взрослый мужчина погубил юную девушку. Давно в БДТ шел спектакль Додина, где замечательно играл Олег Борисов. Там Кроткая — погубленная душа. А история у Достоевского о том, как сошлись две гордыни. С одной стороны запредельный эгоизм героя, с другой — мощный характер девицы, которая вышла замуж не по любви. Трагизм человека, который далек от Бога. Собственно, без Бога жизни нет, и все дозволено. Сатанизм… Сатанинские дни мы сегодня переживаем. Вот мне и понравилась ваша «Авансцена», потому что она совпадает с моей жизненной позицией: иди и говори, а дальше будь что будет. Валерий Михайлович, что для Вас театр? Для меня театр это дом, это семья, во главе которой стоял отец — Георгий Александрович Товстоногов… Для меня это дом, а для Могучего — офис. БДТ закрыл 103-й сезон ремонтом. Что случилось, почему опять ремонт? Конференция, посвященная итогам сезона, проходила вяло и при небольшом количестве народа. Сезон закрыт. И театр закрыт на ремонт. Уже на второй по счету с 2014 года. Тогда, в 2014-м начиналось все бравурно: шествием по мосту и набережной Фонтанки, построением труппы и шоу, конечно шоу. А ту самую публику, что любила и помнила театр в его расцвет и в его угасание, поддерживая и не теряя интереса, оставили в изумлении за бортом, не позволив даже вручить цветы любимым артистам. На генеральной репетиции концерта в честь «восхождения на престол» виновник торжества получил серьезное духовное предупреждение. Невзирая на все ремонты, дух Товстоногова живет в этих стенах. Только взорвав театр, можно избавиться от него… Сберечь, непременно надобно сберечь то, что было здесь, вдохновляя, поражая и помогая жить не одному поколению. Необходимо вернуться к истокам уже на новом этапе. Так погиб корабль, или есть надежда? P.S. Когда я зашел в театр за очередной версией этой статьи, повстречал на проходной нарядно одетых молодых людей. Могучий набирает новый курс. Что тут скажешь… Благослови, Господи!   Беседовала Мария Симановская Фото с сайта БДТ

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *